Рассказ "Прямоугольное"

Очередной прямоугольник выскочил перед глазами. Гурд беспристрастно проинспектировал его, сделал пару заметок и швырнул в колонку «Просмотренные».

— Я уже блюю от этой чепухи, — прогнусавил он.

Я кивнул, буквально ощущая вкус желудочного сока на корне языка. Нас занесло в инспектоугольники в те времена, когда уровень сизилина — сглаживателя реальности — в крови стабильно держался выше нормы, ещё со студенчества. Только так мы ощущали себя живыми.

Его взгляд — полый и сухой — щёлкнул меня по лицу. Я угрюмо покосился в ответ. Гурд, крякнув, отвернулся.

Я завязал с сизилином пару лет назад — искал смысл, богов, здоровую альтернативу. Ничего не сработало. Но и вернуться к старому я уже не мог. Будни сортировщика прямоугольников давили на меня день ото дня всё сильнее.

— Может, вылезем в котёл?

В котле местные выдавали друг другу за жизнь свои бесплодные попытки растормошить угасающую волю к существованию. Делали они это через тягу к азарту, похоти, веществам, насилию, фанатизму и прочим доблестным качествам активного члена общества. Мне нечего было отвечать — я лишь с отвращением вытолкнул воздух из груди.

— Кори, ты заколебал меня не меньше, чем эти вонючие прямоугольники. Может, тебе челюсть сломать?

Его скулы заходили под кожей. Затхлый воздух кабинета стал отдавать потом ещё сильнее; пространство завибрировало от нарастающей агрессии.

— Ломай! Я лучше в медблоке буду, чем здесь или в котле. — Но ведь там весело… — он увидел на моём лице гущу презрения, которую я и не пытался скрыть. Его сальные брови угрожающе сблизились. — Кори, ты и до того, как бросил сизилин, был не подарок. А сейчас — просто гнилая желчь.

Я отвернулся к экрану. Меня тошнило от его вида, от обвиняющего тона. Но и здесь не было спасения: прямоугольники — маленькие гробики моего сознания — запрыгали на экране так неожиданно и настойчиво, что я фыркнул и перевёл взгляд на стену. Циферблат илистым глазом впился в меня, сообщая, что до конца смены ещё два бесконечных часа.

— Или скажешь «нет»? — Гурд не унимался. — Или, может, ты теперь всё понял?

Голос его стал резким, едким. Он упёр руки в бока и продолжал давить.

— Всё понял, да? Мудрец сучий, мессия! Сходи в котёл, освежись, как все нормальные люди! — Что ты лечишь меня?! Катись в свой котёл, боров! — Я подскочил и навис над столом. Глаза лезли на лоб, а желтоватые клыки впились в искусанную по углам губу. — Что ты там хочешь? Девочек? Бухла? Выставок? Философских разговоров? — Из перекошенного рта летела слюна. Я вбивал обойму слов в его туповатое, свиное лицо. — Сходишь в кино? В ресторанчик? Или, как обычно, на массаж своей жирной жопы?! — А что? Разве плохо? И ничего она не жирная, — слегка спасовал он. — Толку-то от того, что ты сидишь и пялишься в стену? — Да это всё такое же говно, как и эти квадраты! — Я плюнул в экран. Слюна растянулась и повисла над сенсорикой ввода. — Просто способов восприятия больше! — Ты опять за своё… — А ты — за своё, говноед! Испечёшь ли ты его, зажаришь — суть одна. — Да отвали ты со своей копрофильной теорией. Двухмерное говно, трёхмерное или мультифрактальное… Вернись к сизилину — и всё станет краше. — Ну-ну, присыпь его сахарной пудрой, да!

Он молча встал, снял кофту со стула. Сальный бок выскочил из-под рубашки.

— Пошёл ты, Кори. Я закончил и иду наслаждаться жизнью. А тебе… всего хренового.

Он закинул синюю шипучку сизилина под язык и вышел, хлопнув дверью.

Иконка трекера мигала под подтёком слюны, напоминая о несортированных прямоугольниках. Я с ненавистью уставился на неё, но увидел снизу что-то новенькое. Верхушка белоснежной горы — заставка вновь поменялась. Я никогда не видел гор вживую, как и снег — лишь на случайных изображениях. А в этих пикселях сияло больше жизни, чем во всей бутафории котла.

Говорят, на поверхности делать нечего. Там нет связи, магазинов, сизилина и автоматов с едой. После Великого Очищения никто не поднимается наверх. Говорят, там нет ничего, кроме редких минералов и жалкого существования. И оно до жути скучное, опасное и скоротечное.

Я дёрнулся в кресле так, что шнур вырвался из гнезда, рабочая станция погасла. Взгляд переметнулся на часы — до конца смены час и пятьдесят восемь минут.

Старая пластинка про «мне нужна стабильность, нужна надёжность, нужна уверенность в завтра» прощально скрежетнула. В отражении остывшего экрана на меня смотрело искривлённое лицо. Я не узнал себя. Там был не Кори, не инспектоугольник, не ненавистник котельного кутежа. Стало тесно, и до жути неуютно.

Меня подбросило с кресла. Я вылетел из кабинета в сторону внешних лестниц. Стены коридоров, грязные, отдающие тухлым аммиаком, хватали стук моих туфель, перебрасываясь между собой.

Гул смолк, передо мной нависла внешняя лестница. Прикусив язык, я ступил ногой на перекладину — без защитного костюма, без запаса еды, в пропахшей потом рубашке, — и упёрся взглядом в бездонную темноту узкой трубы, ведущей наверх. Рука легла на заросшую паутиной и грязью перекладину — кажется, я впервые ощутил себя живым. Плевать, что там дальше. Лишь бы оно было не прямоугольным.