Рассказ "Может, сегодня?"

Я замер и всмотрелся в темноту — опять она. Стоит и делает вид, что была здесь всегда. Безразмерная, дурно пахнущая, сочащаяся грязным, выедающим глаза и ноздри соком сгнивших отходов. На кромках моих век скопились солёные гроздья едких слез — я стряхиваю их, осторожно отхожу назад.

— Эй, ну как? Созрел? — бросила Груда в мою сторону.

Она видит меня, чует. Мы старые знакомые с тех пор, как я решил сбежать из заботливой тюрьмы. Я бегу до сих пор, зная, что бежать бессмысленно. Груда — одна из кучи грязных псов Тюремщика. А этого проклятого ублюдка выкормили заботящиеся. Они пили яд всю свою жизнь, а теперь верят, что это «любовь». Они называют себя «любящими».

Тюремщик, их изувеченное дитя, согласно кивал каждый раз, когда слышал искажённые бытовым безумием отвратительные голоса. Нет во мне ни миллиметра, что не ощутил раскалённой кочерги, учившей меня быть «сильным» и «хорошим».

Тюремщик, эта мерзкая псина, рвущая душу одним присутствием… Всё это горстка грязных стаканов в заплесневелой раковине: лишь изгибы мутного стекла в отвратительной жиже выныривают словно остовы прозрачных костей. Этот стаканчик — Груда, тот — беглец, тот — ещё кто-то из бесконечной сумасшедшей шайки. И в каждом из них плещусь Я. Груда гогочет — она всё знает. Ей смешно. Я не отвечаю.

— Да брось! Ты ведь помнишь, где лежат ножницы? Возьми их, набери тёплую ванну, — продолжала она. Хлюпы гнилостной жижи выдавали, что тварь движется ближе к повороту. — Зачем бороться? Ведь не убежишь.

Нет, думаю я, я так не сделаю. Ведь «любящим» пришлось бы отмывать ванную. Я ненавижу себя за эти мысли, я ненавижу их. Слышу, как гулко топают шаги тюремщика и задорной трещоткой стучит кочерга, волочась и подпрыгивая на бугристом полу. Он спешит позаботиться обо мне.

— Ты и сам всё прекрасно знаешь. Тебе станет легче. Просто вернись, марафонщик.

Да, тварь права. Бежать смысла нет. Но, может, я встречу его по пути?

Внезапно воздух стал густым, вязким. Тело изогнулось в судороге, сквозь носоглотку кислым, обжигающим потоком ринулся желудочный сок с ошметками еды. Я блевал, в то время как Груда перетекала в меня.

— Н-да, ты, конечно, такой ранимый… Сколько раз повторять: просто не обращай внимания! Я никогда от тебя не отстану. — А я никогда не вернусь в вонючую клетку, — упрямо выдавливаю я, — лучше уж умереть. — Именно! — Груда хохочет. — Смышлёный малый. И, в то же время, вредный и глуповат. Любящие получше знают, что тебе необходимо. И желают только добра, а ты… неблагодарный! И если этого не понимаешь, — мои внутренности скрутились адским рулетом, — лучше бы тебе и правда умереть. Может, сегодня?

Может быть. Да решать не тебе.

И не мне.